Быль полянская

Когда-то эту историю передавали из уст в уста наши предки, песнопевцы и сказители, называя её былью; затем её рассказывали как древнюю легенду или предание; потом – как красивую сказку, ещё позже – как пустую небылицу, а после она и вовсе забылась. Но только были сорок восемь поколений назад люди, которые видели всё своими глазами и каждое утро здоровались со Златой через забор.

Вот и в тот день поднялась Злата на утренней зорьке, умылась водой колодезной, заплела тугую косу тёмно-русую, надела понёву синего сукна поверх небелёной рубахи, наносила воды на коромысле, что Горик для неё вырезал, напоила всю скотину и повела крутобокую корову Белку на выпас.

Солнце-Ярило выезжало на небо на своём огненном коне, косые лучи румянили Златкины щёчки-яблочки, а она улыбалась и приветливо кланялась всем соседям. Сердце её пело ликующую песнь нового червневого[1] дня.

Солнце поднималось, и уже не розовым, точно тельце младенца, был его свет, но наливался золотом и белым, как поспевающий колос перед жатвой или как свежий сруб дерева. А Злата полола сорную траву в огороде, заткнув углы понёвы за пояс и напевая, учила Грасю мести полы, носила вместе с Малушкой отцу обед в поле, пасла гусей, с громким «кшш!», хлопками и смехом выгоняла курицу с грядок, помогала матери с ужином.

Спускался вечер. Усталые мужчины возвращались с полевых работ, ведя на привязи спокойных, послушных волов. Стадо вернулось с выпаса, и Злата чуть было не перепутала свою Белку с другой белой коровой в стаде. Она звонко рассмеялась и раскланялась с хозяйкой Белкиной двойняшки.

Во дворе Златка ещё раз усмехнулась своей оплошности, похлопала Белку по звонкому, как полный бочонок, боку и заперла её в сарайке, а сама сбегала в избу и нашла красную тряпочку в своём шитье. В тёплом душном стойле Златка повязала красный лоскут на правый коровий рог, отошла на шаг назад и, оставшись довольна своей работой, поцеловала ошарашенную Белку промеж глаз.

- Теперь-то уж ни с кем тебя не перепутаю!

Солнце-отец клонилось уже к земле-матушке для поцелуя на сон грядущий, когда Златка принесла в кухню ведро парного молока.

- Матушка, представь только, я Белку сегодня не узнала, чуть было Добравкину корову не увела! – защебетала Златка, свободной рукой обнимая мать, от которой, как всегда, пахло свежим хлебом, молоком и сладко-солёным потом здоровой работящей женщины.

- Да что ты, Златушка! – мать взяла у неё ведро и посмеялась своим мягким спокойным смехом. – Спасибо тебе за молочко, доченька.

- Белке спасибо! Матушка, можно я теперь с девчатами погуляю?

- Можно, доченька, - кивнула мать с ласковой хитринкой в глазах.

- Спасибо, матушка! – Златка поцеловала мать в щёку и протанцевала в девичью.

Дуэль

В тот вечер Анна Павловна Рябинина была особенно хороша. Жемчужно-серое платье особенно подчеркивало изящность ее фигуры и царственную осанку, ослепительная улыбка особенно светло и радостно сияла на свежем лице, движения её были особенно грациозны, серо-голубые глаза смотрели особенно приветливо, и все гости находили именинницу исключительно обворожительной и милой.

При её появлении в гостиной все юноши стали особенно учтивы и предупредительны, все шутники особенно остроумны.

Два молодых человека особенно усердно кланялись Анне Павловне и особенно галантно целовали её ручку в кружевной перчатке. При этом они были особенно вежливы и подчёркнуто холодны друг с другом, ибо в этот вечер им особенно не хотелось делить даму сердца с соперником. Они кружили один вокруг другого, будто дикие звери, выжидающие удачного момента для нападения, готовые вступить в смертельную схватку.

Весь вечер оба искали повода вызвать соперника на дуэль, и каждый из них был уверен, что второй даже не подозревает о его намерениях. Но когда людьми овладевает жажда крови, кровь не заставляет себя ждать. И повод не замедлил явиться.

Владимир Петрович, которому очень шёл офицерский мундир, повествовал, окружённый восхищёнными дамами, среди которых, однако, не было Анны Павловны:

- Весь дом был объят пламенем. Я взбежал по лестнице и заглянул в двери. Предчувствие не обмануло меня: в горящей комнате были двое, пожилая женщина и девушка лет двадцати. Женщина была без сознания, а бедная девушка, задыхаясь от едкого дыма, пыталась подтащить её к выходу. То была героическая девушка, я не мог позволить ей погибнуть! И тогда я, не задумываясь, бросился в царство бушующей стихии и…

- Вы лжёте, - холодно бросил Николай Васильевич своему сопернику.

Молчание повисло вокруг Владимира Петровича, и все глаза устремились на Николая Васильевича, который с довольным видом поглаживал усы.

- Вы нагло врёте, - повторил он, и тут все посмотрели на Владимира Петровича.

Как-то по весне

«А ну её, эту учебу! – с радостно-шаловливой лёгкостью подумала Ната. – У меня творческое настроение!» - и она чуть заметно улыбнулась, тайком открывая тетрадь на последней страничке.

Чистый лист – такое завораживающее зрелище! Любоваться которым, она знала, долго нельзя. Нужно его исписать, переправить, изрисовать, все стереть, снова заполнить каракулями, словами и чувствами; в крайнем случае – зачеркнуть, скомкать и сжечь – но ни за что не оставлять его совершенно чистым! Совершенство отдаёт пустотой. А природа, как известно, не терпит пустоты.

И Ната принялась усердно помогать природе, с увлечением наполняя лист прыгающими строчками, прекрасными в своём несовершенстве словами и предложениями, цыплячье-жёлтыми одуванчиками и пёрышковыми облаками в головокружительно высоком весеннем небе, слишком высоком после зимы… Она с яростным удовольствием зачеркнула последнюю фразу и уставилась в окно, отточенным движением глубокомысленно положив ручку в уголок рта.

Вон оно, это самое небо, за спиной у смешной учительницы с короткой стрижкой – она говорит, и говорит, и говорит… а ведь ей самой всё это неинтересно! И она прекрасно знает, что точно так же это неинтересно двадцати семи мальчишкам и девчонкам, которые сейчас сидят здесь и слышат её – слышат, но не слушают… И зачем тогда говорить, закрываясь рукой от приставучего, как игривый щенок, апрельского солнца? Почему не выбежать сейчас на улицу, всем вместе? Неужто она думает, что там не найдётся чего-нибудь поинтереснее сложения и вычитания дробей?

История одного человека

Из цикла «МЕТРОвые рассказы»

- Ну вот, она его в итоге и бросила.

- Да что ты!

- Да ладно тебе, говорят, все, что ни делается, все к лучшему! – избитой фразой завершила свой рассказ одна из подружек, с коричневой сумкой от Луи Вюттон и в длинных блестящих сережках. Обе девушки немного помолчали. Не в размышлениях о перепетиях личной жизни их общей знакомой, а в поисках новой темы для разговора.

«Станция «Красные ворота», - оповестил пассажиров приятный женский голос. – «Уважаемые пассажиры, не забывайте свои вещи», - заботливо добавила девушка в динамике.

- Слушай, а что это за тип, вон там, напротив нас? – испуганно-брезгливо прошептала девушка с сумочкой своей напарнице в коротком полушубке.

- Который? Вон тот, в очках?

- Да нет же, левее! Который в улыбке расплылся. Он на каждой остановке так делает, - любопытная поклонница творчества Луи Вюттона еще больше понизила голос. – А потом сидит опять мрачный, как на похоронах. Ты его раньше не видела?

- Видела, конечно, смеешься, Тань! Я по этой ветке каждый день езжу. И знаешь, такое ощущение, что он меня преследует. В первую смену учимся, во вторую, - все равно почти всегда встречаю его вот тут, в предпоследнем вагоне.

- Ой, Мань, а может, это твой тайный поклонник? Или, может, тебя преследует сексуальный маньяк и ждет, когда ты останешься одна? – и обе девицы захихикали, игриво поглядывая на странного парня напротив.

А он и правда вел себя необычно: лицо его, усталое, скучное, с потухшим взглядом, ничем не отличалось от лиц большинства остальных пассажиров московского метро в час пик, но на остановках оно мгновенно оживало, молодой человек поднимал голову, ища что-то глазами, совершал множество ненужных торопливых движений; но как только поезд трогался с места, он снова успокаивался и замирал – до следующей остановки.

«Осторожно, двери закрываются! Следующая станция «Комсомольская».

- Да нет, на меня-то он ни разу не посмотрел, так что вряд ли он меня выслеживает, - ответила девушка, переждав объявление. - Это такой безобидный местный сумасшедший, я уж и привыкла, внимания даже не обращаю.

- Жаль, а то я уже представила, как толпа городских сумасшедших гоняется за тобой по всей подземке, а потом собирается у тебя под окнами и хором поет серенады! – тут подружки рассмеялись в полный голос.

 

Толик вздрогнул от чьего-то громкого смеха и, очнувшись от тяжелых мыслей, огляделся вокруг, вспоминая, как он очутился в этом вагоне. Длинные лампы под потолком, все разной яркости, реклама новогодних скидок на обувь, «Схема линий московского метрополитена» - и каким это чудом она всегда остается белоснежной на этих серых вытертых стенах?..

Тяжело вздохнув, он снова уставился в одну точку. Неважно, все это уже так неважно… И он снова погрузился в воспоминания.

 

Мне 90. Моё прекрасное утро.

Меня будит яркий солнечный свет. Я оглядываюсь, приходя в себя после сна. Окружающая реальность обретает цвета, очертания и постепенно наполняется смыслом. Меня обдувает шаловливый ветерок, в траве стрекочут кузнечики, цветы в саду пахнут тонко, маняще. Какое прекрасное свежее утро! Ещё бы оно не было таким прекрасным! Мне ведь сегодня исполняется девяносто!

Эта мысль заставляет меня подняться. Ну надо же! Если честно, я никогда и не надеялась дожить до такого возраста. Многих моих подруг давно не стало. И вот – уже девяносто… Долгая дорога. Конечно, мой путь не всегда был усыпан цветами… Я замираю под тяжестью навалившихся на меня воспоминаний. Зато сейчас цветов у меня сколько хочешь! Вон, целый сад! Я мотаю головой, отгоняя грустные мысли, и отправляюсь в сад. Вид цветов всегда меня радует, мне кажется, я готова порхать среди них. Наслаждаясь нежным атласом лепестков и сиянием утренней росы, я продолжаю предаваться воспоминаниям. Я часто так делаю в последнее время, а сегодня так и вовсе самый подходящий день, чтобы подвести некоторые итоги.

За свою долгую жизнь кем я только не была! Сначала – беззаботным ребёнком. Но этого я уже не помню. Мои родители покинули меня слишком скоро, и я оказалась лицом к лицу с жестокой реальностью. Словно вокруг меня лопнула защитная оболочка. Мне пришлось учиться выживать, вгрызаться в эту жизнь, и очень быстро я превратилась в успешного потребителя, всепожирающего, ненасытного. Я постоянно испытывала голод, стремилась насытить сосущую пустоту внутри – скорее, метафизического характера. Результаты этого были плачевными: я страшно растолстела как раз в том юном возрасте, когда это неприятнее всего. Кажется, мне было всего семнадцать. Меня угнетало моё уродливое жирное тело. Я замкнулась. Перестала общаться с подругами. Мне не хотелось вылезать из уютного кокона своего одиночества. Я только целыми днями лежала лицом к стенке. Это был, пожалуй, самый тёмный период моей жизни. Но я благодарна ему. Он полностью изменил меня.